Грозный – свидетель наших бед и нашей славы

10 июня 1818 года была заложена крепость Грозная, на месте которой сейчас находится столица Чеченской Республики

 

Трудно писать о чем-то постороннем, чужом, не вызывающем эмоции и размышления, не трогающем душу. И, казалось бы, не должны возникнуть трудности, когда пишешь о чем-то до боли знакомом и родном, о том, с чем давно сроднился и сросся всей своей жизнью.

Очень хочется сказать о своем городе нечто такое, чтобы те, кто никогда в нем не был, услышав эти слова, обязательно захотели сюда приехать. Очень хочется назвать счастливыми людьми коренных жителей Грозного, которые помнят его старый неспешный, и, вместе с тем, напряженный рабочий ритм жизни. Хочется тем, кто запомнил его былой многонациональный колорит, его безмятежный патриархальный уклад, сказать, что им действительно посчастливилось родиться и жить в этом городе, а тем, кто родился позже, от всей души пожелать, чтобы и они ощутили к своему городу те же чувства безотчетной любви и преданности. Чтобы и они нашли в новом Грозном нечто неповторимое и родное, навечно связывающее их с этим местом.

Трудно, а то и вовсе невозможно передать словами былые ощущения, с которыми молодые люди прошлых лет бродили по старым улицам Грозного, каждая из которых (да что там улица – практически каждый дом) хранили свой секрет, некое предание, свою историю. Эти признаки носили порой не столько официальный, сколько личностный характер: мы знали места в городе, где когда-то с нашими родителями произошло нечто такое, что осталось в их памяти, и они придали этому событию такое значение, что уже позже сочли нужным рассказать о нем нам, своим детям, мы помнили случаи из своего детства – иногда веселые, иногда не очень, порой легкие и курьезные, а порой и важные. Мы росли, и наш город обретал в нашем отношении к нему все те признаки, что роднят человека с его домом. И мы искренне и самозабвенно любили этот город, наивно, по-детски сравнивая его с другими городами, в которых нам приходилось бывать, и находя в них уйму «недостатков».

Может, это объясняется тем, что Грозный со всеми его достоинствами, которыми мы гордились, и всеми его недостатками, которые мы старались не замечать, был частью нашего взросления, первых ощущений самостоятельности, первых чувств, восторгов и огорчений? Наше возмужание шло на фоне и под влиянием этого города, мы были частью его, принимая от своих родителей эстафету сопричастности с судьбой великой страны, и мы каждой клеткой своих крепнущих душ ощущали, что впереди долгая жизнь, наполненная грандиозными планами.

Никто из нас тогда не думал, что прожито так мало, и что на почве небольшого количества прожитых дней нельзя построить хотя бы мизерное основание накопленного опыта. Никто об этом не думал, зато мы знали, что вся жизнь впереди, и в этой жизни нет ничего такого, на что нам не хватило бы сил и смелости. И эту жизнь мы неразрывно связывали со своим городом: где бы ни находились, чем бы мы ни занимались, мы, независимо от национальности, всегда помнили о том, что мы – грозненцы.

Сегодня, с высоты прожитых лет пытаешься разглядеть, на чем строились эта уверенность и, в хорошем смысле, дерзость. Где и в чем было истинное лицо моего города? Может, в его грозной истории, когда два века назад, в сражениях и в пекле обостренных чувств и противоречий рождалась монолитность его многоликого и разноязыкого люда, а, может, позже в горячем и самоотверженном мирном труде, где нет места разногласиям, ибо, как говорится в народе, совместно пролитый пот объединяет не хуже, чем совместно пролитая кровь?

В чем лицо былого Грозного? Может, в разнообразии его этнических слободок: в армянской Бароновке, еврейской слободе на Московской улице или в названиях, хранящих этничность их былых обитателей: Кабардинской, Татарской, Дагестанской?

Или, возможно, в тишине Национального краеведческого музея, Чеховской библиотеки, в бомонде русского и чеченского драматических театров, вузов республики, витиеватости старинных построек  и торжественности старых парков с их скульптурами и фонтанами?

А, может, лицо старого города в его трудовых и культурных достижениях? Ведь былое экономическое могущество Грозного сегодня воспринимается как некое сказочное предание: в черте города плодотворно трудились коллективы полутора сотен больших и малых предприятий, среди которых было несколько заводов-гигантов союзного значения. Две трети населения города были заняты в промышленности.

Или вспомнить, как мы гордились тем, что наши молодые земляки становились кандидатами и докторами наук, как наши артисты шаг за шагом осваивали культурные просторы нашей необъятной Родины, завоевывая высокие звания и награды. А ведь ни для кого не секрет, что удостоиться звания в науке и культуре в былом СССР было куда сложнее, чем в современной России: девальвационные процессы нового времени не обошли, к сожалению, и эти сферы.

Или истинный характер моего города ковался в Стодневных боях на переломе истории, когда революционные штыки стали символом братства трудящихся, или это произошло в расплавленных камнях нефтяных пожаров в роковых сороковых годах? А, может, стойкость моего города получила новый закал, когда в февральскую стужу оклеветанный народ увозили в стылые азиатские степи?

Трудно найти ответы на эти вопросы. Да и вряд ли вообще возможно.

Я намеренно не говорю о том, как в одночасье все это было порушено, когда казалось, что все беды народа уже далеко позади. Каким потусторонним и чужеродным казалось дыхание нового разрушительного времени начала 90-х годов, когда митинговая велеречивость захлестнула Грозный и зловонная, едкая националистическая идея отравила и убила многонациональный город.

Разбередив рубцы старых людских обид, почти затянутые десятилетиями совместной мирной жизни, алчные крикуны нового времени в фальшивых мантиях судей истории вещали на площадях города порочные истины, призывая к раздору и ненависти. И мой город задохнулся в этом зловонии. А затем мертвый город целое десятилетие пустыми глазницами разбитых окон взирал на людское горе и людскую порочность.

Наверное, у каждого из нас – и у коренных жителей Грозного, и у его гостей – после соприкосновения с городом отложится в сознании его неповторимый образ: или сохранившиеся штрихи почти забытой экзотики южных городов, или наивное очарование нового, молодого возрождения.

Невозможно вернуться в прошлое, но можно призвать на помощь собственную память. Мой город помнит все, и, пока я брожу по его улицам, я не в силах забыть ничего из нашего прошлого. Только невозможно отделаться от чувства легкой горечи, когда, бродя бесцельно или торопясь по делам, можно в течение нескольких часов, а то и целого дня не встретить никого из старых знакомых. Но и в этом пессимистичном ощущении есть своя светлая нота: в отличие от нас самих у нашего города все впереди.

Он, что называется, шаг за шагом заново осваивает законы мирной жизни: днем люди заняты насущными делами, работой, а вечерами, несмотря на поздние часы, скверы и улицы города полны народа, что было немыслимо десять-пятнадцать лет назад. Беззаботная молодежь с присущей шумливостью общается, спорит, веселится, а старшее поколение пытается в окружающей суете растворить дневные заботы.

А еще через несколько часов призыв муэдзина с минаретов «Сердца Чечни» оповестит город о наступлении нового дня, и так будет всегда, пока на то будет воля Всевышнего.

Чувство безмятежности на улицах города, успевшее в недавнем прошлом стать непривычным, все увереннее захватывает наши сердца. Город растет, меняются привычные устои и названия – порой настолько часто и быстро, что не успеваешь привыкнуть. Конечно же, не все меняется так, чтобы были удовлетворены все, но это норма жизни: есть то, что мы меняем сами, а есть то, что должно изменить нас самих. Нужно это просто принять.

Надо просто любить свой город – эта банальная истина становится осязаемой, когда вспоминаешь, каким страшным и неприветливым был он четверть века назад, и как от этого на душе становилось горько и больно. Мой город несравненно выше и крепче пережитых им лицемерных воззваний мнимых вождей и их пустых эмоций. Хочется верить, что он, меняя внешний облик, хранит свое истинное лицо и истинную сущность, делавшую его любимым домом для многих тысяч людей разных национальностей и разной веры.

Мой народ храним этим городом. Он, как любящий родитель, был свидетелем наших бед и заблуждений, наших ошибок и разочарований, нашей доблести и нашей славы. Он был нашим справедливым судьей, когда с гневным укором укрывал нас в своих развалинах, он стал для нас великодушным покровителем, когда сегодня лучами южного солнца радует и согревает нам души.

 

 

Муса Магомадов